6
№23 (11670)
  июня 2012
     

ДВЕ ПАРЫ обуви ПО ЦЕНЕ ОДНОЙ. Предложение ограничено. М. "Реноме", ул. Ленина, 93.*****Реклама в бегущей строке - 2-10-03.*****Продам дом. Т. 8-908-799-4410.*****

На первуюРубрики Фотобанк Газета ОбъявленияАрхивГостевая книгаПисьмо

По реке детства

Михаил Иванович Сильванович в 1956-57 годах начинал работу журналистом в нашей газете. 7 июня ему исполняется 75 лет. Сегодня он живет в Москве, успешно занимается литературным трудом, много пишет о родных тарских местах. Дневниковая повесть «По реке детства» не только интересна описываемыми событиями, но содержит и любопытные исторические сведения (публикуем отрывок из данного произведения).

Одно из самых устойчивых детских мечтаний почему-то бывает связано с плаванием на плоту. Беру на себя смелость утверждать: тот не был мальчишкой, кто об этом не мечтал. Помню: весной, бывало, смотришь на плывущую по реке льдину, и охватывает соблазн запрыгнуть на нее и уплыть.
Мечтать – одно. Хоть однажды проплыть – другое. Я и по сей день считал бы свою жизнь обделенной, если бы не случились в ней два таких события. Первое относится к 1957 году, когда мне и моему однокласснику Леше Ситко исполнялось ровно по 20 лет. Мы были тогда студентами, окончившими по одному курсу в институтах, я – в сельскохозяйственном, он – в медицинском.

Второе событие случилось ровно через 30 лет, в 1987 году, когда нам с Лешей было по 50. Мы были уже вполне солидными людьми: Леша, Леонид Александрович Ситко, – доктор медицинских наук, профессор, заведовал кафедрой детской хирургии в медицинской академии, имел почетные звания «Заслуженный врач РСФСР» и «Заслуженный деятель науки РСФСР». Я уже четверть века отработал в профессиональной журналистике, получил второе высшее образование. После областных газет десятый год был собственным корреспондентом центральной газеты «Сельская жизнь» по Омской и Тюменской областям. Стал лауреатом премии Союза журналистов СССР. Также имел почетное звание «Заслуженный работник культуры РСФСР». Но о регалиях здесь только к слову, они были ни при чем. Речь о том, что нам дважды посчастливилось впасть в детство и отправиться в плавание на плоту.

А вот и третье событие: в 2012 году нам с Лешей исполняется по 75. У него - в марте, у меня - в июне. Он живет в Омске, а я в Москве. В преддверии юбилейных дат опять пробила между нами искра нестареющей романтики. Теперь ее главным объектом и фигурантом становятся …мои старые дневники, к которым я не притрагивался много лет. 
           10 августа 1957 года, воскресенье.

Собираемся у нас, на улице 1-й Северной. Нас трое: я, мой младший братишка Володя, ему 16 лет, и Леша, мой бывший одноклассник. С собой у нас припасены девять буханок хлеба, сахар, крупа. Самые тяжелые предметы – это скобы и гвозди для строительства плота, топор, пила, кусок рубероида для шалаша, ну, и у старшего брата я выпросил мелкокалиберную винтовку. Планировали выйти в 2 часа, но провозились со сборами до 4-х. Маршрут: от Тары идем пешком до Самсонова, далее – Крапивка, родная деревня Каргачи, река Уй. Строим плот и плывем до Пологрудово, то есть до устья Уя.

На самсоновском пароме переправляемся через Иртыш. Бодро следуем дальше. Встречаем на дороге мотоциклиста. Им оказался автоинспектор Тумилович. А мы с винтовкой наперевес, что сразу же милиционеру бросилось в глаза. Диалог: «Куда направляемся?» – «В путешествие». – «Какое такое путешествие?» Вопрос – ответ. Вопрос – ответ. Что называется, запахло порохом – он все-таки капитан милиции, а мы без документов на оружие. Но не сдаемся, иначе все пропало. Я уже до этого после школы полтора года проработал в районной газете «Ленинский путь», кое-что писал и о милиции, а главное – имел знакомых в райотделе. Это оказалось спасительной соломинкой, и она помогла. Тумилович даже дал несколько дельных советов: «мелкокалиберку» чем-нибудь «замотать» и быть с ней поосторожней.

Первый привал устраиваем за Самсоново, у мостика через пересохшую речку Тозилку. От Тозилки до деревни Крапивки дорога идет через сосновый бор. Останавливаемся, едим бруснику. К Крапивке подошли уже вечером. Решили заночевать напротив деревни на берегу Уя. Спали по очереди, сначала Леша, потом я, под утро – Володя. Вечером варили на костре гречневую кашу, утром был кисель с хлебом.

11 августа 1957 года, понедельник.

Первоначальный план поменяли: идем не в Каргачи, а по левому берегу Уя в Ишеевку. Этот путь прямее до конечной цели, но в Ишеевке надо искать способ переправы через Уй. С детства помню, что в этой татарской деревне даже приличных лодок не было, плавали на долбленых плоскодонках. И сейчас нас на такой «душегубке» перевозил по очереди пьяный комбайнер. Чуть не перевернулся.

К 10 часам облюбовали стоянку у каргачинского лужка, который называется Верещагиным. И тут нас настигло полное разочарование: Уй стоял без движения. Для августа это не характерно, но что-то такое случилось с уровнем воды в Иртыше: его приток был намертво заперт.

Уныние прошло, как только Володя размотал свои удочки. Клев начался сразу же. Воспрянув духом, мы с Лешей начинаем строить шалаш. Решение такое: не получится плавание – поживем на берегу в шалаше. Уха, сваренная из первого улова, окончательно взбодрила нас. Перед тем, как лечь спать, на спичках ворожим, кому дежурить «по кухне» завтра. «Короткую» вытащил Леша.

12 августа 1957 года, вторник.

Ночью было холодно. Подъем общий в 8 часов. Дежурный начал с заготовки дров, принес воды. Снова варим уху и чай из брусники. Леша начинает свою борьбу за витамины. Он помнит наизусть, в каких растениях сколько чего полезного. Грибы отвергает полностью, и мы их не собираем. «Так в книжках написано» – любимое выражение, вызывающее у всех дружный смех. Особенно, когда Леша переносит его на какие-нибудь явления. Например, если плохо клюет рыба: «А в книжках написано, что должна клевать!».

После завтрака Володя затих с удочками у воды. Вдруг поднимается к шалашу с широко раскрытыми глазами и шепотом объявляет, что под кустом талины у берега видит щуку. «Стоит и не шевелится». Достаем винтовку, я подкрадываюсь и стреляю почти наугад. Над водой поднимается сноп серебристых брызг и сразу же всплывает белое брюхо полуметровой рыбины. Володя кидается в воду, Леша в спортивном броске ловит его за штанину. Уже в Володиных руках щука оживает. Внимательно осматриваем ее и не находим прострела. Оказывается, рыбина всплыла, оглушенная хлопком пули по воде. «Так в книжках написано», – серьезно засвидетельствовал Леша.

На обед была уха из щук. Я спросил: «А что в книжках написано про картошечку в ухе»? Леша, задумавшись, подыгрывает мне: «Написано, что неплохо бы, но не написано, где ее взять».

И мы решили до вечера сходить в Каргачи. По дороге рассказываю то, что сам знаю из истории своей деревни. Образовали Каргачи в 1897 году переселенцы из Белоруссии. По рассказам родителей, мои предки были в числе первых переселенцев. Дед по отцу Николай Семенович приехал с женой, моей бабушкой Марией и трехлетней дочерью. Ехали сюда с желанием получить «вольную» землю. Но землю выделяли на общину, а община делила ее на число «мужеских» душ. Поскольку у моего деда была в семье одна «мужеская» душа, он получил земли столько, что из густонаселенной Белоруссии можно было не уезжать. Поощрялась раскорчевка леса. Так в Каргачах появились фамильные отруба и хутора. Я с детства знал свой отруб и обещал моим спутникам показать его. Он потом перешел в собственность отца. У отца были планы поставить крестьянское дело на широкую ногу. Об этом можно судить хотя бы по тому, что до образования колхоза в нашей семье уже родилось шестеро детей. Но я, седьмой по счету, по рождению уже числился сыном колхозников.

Володя по малости лет эту историю не знает, и вместе с Лешей они слушают мой рассказ, ступая по песчаной дорожке между соснами. Колхоз в Каргачах, образованный в 1935 году, носил имя Ворошилова. В начале пятидесятых годов прошлого века проходило укрупнение коллективных хозяйств. Каргачам тогда выпала судьба стать бригадой другого колхоза с центром в соседнем селе Мартюшево. С тех пор объединенный колхоз стал носить имя учительницы Елизаветы Разгуляевой, застреленной в 1929 году сыном местного кулака Панова.

Лесная дорожка, по которой мы шли от Уя, сменяется полевой с обилием подорожника и белесыми следами от тележных колес. С опушки открывается два повода для моих восторгов. Первый – это могучий кедр у дороги. Я помню его с тех пор, как в третьем классе ходили мимо него к Ую на маевку. Этот кедр, как сторож, стоит недалеко от развилки трех дорог. Одна дорога вела из Каргачей через деревню Крапивку в Тару (путь в большую цивилизацию), вторая - в Баженово, где я учился в пятом классе… По третьей мы сейчас выходили из леса, она вела на Верещагинские лужки, к Ую. Второй восторг – открывающийся отсюда красивый вид на деревню.

В Каргачах есть три дома, в которых, знаю, мне после переезда нашей семьи в Тару никогда не будет отказано в приюте. Но в этот раз я выбираю дом, где живет мамина родная тетя, бабушка Макариха с дочерью, маминой двоюродной сестрой Анной Макаровной и зятем Анатолием Павловичем Грибковым. Бабушку мы застали в огороде, она на клочке покоса за картофельными грядками сгребала сено. Мы выхватили из ее рук грабли, вооружились вилами, и за считанные минуты сено было сложено в копну. Естественно, мы были отблагодарены хорошим ужином. Перед тем, как усадить нас за стол, бабушка в сенцах налила в рукомойник воды и сказала: «Утиранник вон на гвоздике». Леша не понял, стал озираться. Володя снял с гвоздика полотенце и подал ему. Так у нас говорит мама: «утиранник», то есть полотенце.

После мы немного поиграли с деревенскими ребятами в волейбол возле школы. Леша порезвился вволю, показывая класс в игре. Невысокого роста, шустрый, он в прыжке взвивался над сеткой и почти вертикально «втыкал гвоздь» в площадку противника. Леша в нашем классе был и лучшим гимнастом, и атлетом, и волейболистом.

Шли обратно поздно. Несли картошку и купленные в магазине пряники. Над лесной тропой сгущались сумерки. И вдруг откуда-то донеслась песня. Я сразу догадался – это доярки возвращались с вечерней дойки. Отгонное пастбище каргачинской фермы находилось у Котлеметьевского озера. Я не раз там бывал еще пацаном и позднее, когда уже был корреспондентом районной газеты. Доярками работали три моих двоюродных тети, а четвертая тетя, Анна Макаровна, была у них бригадиром, ее муж, Анатолий Павлович, шоферил при ферме на стареньком ЗИСе с деревянной кабиной. Он был «невыездным» колхозным шофером. Фронтовик, песенник, разбитной водила и душа-человек, но со странностью. Как дети, бывает, боятся уколов, так он боялся экзаменов на водительские права. Потому и был «невыездным» за пределы нашего Васисского района. Шофер исключительно местного, колхозного масштаба.

К шалашу вернулись в 11 вечера. Попили чаю с пряниками. Ночью опять изрядно промерзли.

13 августа 1957 года, среда.

Сегодня у нас праздник «картовного брюха». Утром уха, сваренная с обилием картошки, в обед – картофельное пюре. Вечером снова уха с картофелем. Все поглощается с безмерным аппетитом.

Мысли о строительстве плота не покидают нас ни на минуту, и сегодня с самого утра мы занялись этим делом. Заранее были запримечены валявшиеся вокруг сухие стволы деревьев, от них только требовалось отпилить все лишнее, затем притащить из леса к берегу. Работали с наивной уверенностью, что все делаем правильно. Понтоны у нас получались из бревен, скрепленных попарно скобами. Палубу сколачивали из жердей, пришиваемых гвоздями перпендикулярно бревнам. По завершении оказалось, что наш плот всей тяжестью конструкции на плаву погружается в воду, сухая поверхность палубы возвышается над водой всего на десять-пятнадцать сантиметров, а стоило кому-то одному взойти на эту плавучую площадку, как она оказывалось вровень с поверхностью воды. Было ли что про это написано в книжках, Леша помалкивал.

Наконец вывод был сделан окончательный. Река не хочет перемещать нас не только в горизонтальной плоскости – плот даже ничем не привязанный к берегу стоял напротив шалаша без движения – но и вертикально не в ладу с нашими намерениями взгромоздиться на него со своим бренным скарбом.

Оптимизм способен творить чудеса. Леша, отталкиваясь шестом к середине реки, вдруг объявил: «Я сейчас месяц здесь буду жить!» – «Так в книжках написано», – констатировал мой брат Володя, и мы дружно покатились от хохота. Леша посоветовал записать в дневнике, что продольное плавание по Ую можно с успехом заменять поперечным.

День оказался очень насыщенным. На Верещагином лужку ели малину и черемуху. Обнаружили там пустующий пастуший вагончик, вполне чистый и уютный. Принимаем решение перебраться на ночлег туда – будет теплее и безопаснее в отношении всяких рептилий, которые «как в книжках написано», конечно же были здесь в изобилии. После переселения обнаружилось, что потерялась Лешина алюминиевая ложка. В «книжках не встречалось», чтобы ложки утаскивали белки или бурундуки. Но все обыскали, ложку не нашли. Обходиться в ужин пришлось двумя.

14 августа1957 года, четверг.

Первое утреннее событие: Леша, встав раньше всех, выстрогал себе деревянную ложку. И неплохо получилось, я предложил сохранить инструмент… для потомков. Кстати, о реликвиях. Вчера вечером Леша вырезал топором на стволе самой большой сосны наши инициалы. А Володя после него добавил традиционное для подобных увековечений слово «любовь». Ну, что ж, пусть будет и так.

После завтрака катаемся на плоту. Жаль будет оставлять его. Откроется течение – он уплывет. До устья Уя ему предстоит проплывать мимо нескольких деревень, и не может быть, чтобы там или там мальчишки упустили его из вида.

Мы с Лешей договариваемся, даже клянемся, отдыхать здесь по три-четыре дня каждый год.

Тот договор оказался несбыточным, как и многое, что загадывается в молодости и детстве. Мы учились каждый в своем институте. Надо знать Лешу, чтобы дать объяснение его вечной отрешенности от всяких юношеских шалостей. Учеба для него затмевала все. На третьем курсе он был «замечен» профессурой кафедры хирургии и даже делал несложные операции. Он и в каникулы не вылезал из клиник. Жил в Омске на задворках Сибзавода в старом щитовом доме, снимаемом зятем и его сестрой. Тут самое время сказать, что зятем Леши был Аркадий Васильевич Емашов, женатый на старшей Лешиной сестре Нине. Аркадий Васильевич появился в их семье в Таре в 1953 году, приехал из Якутии. Окончил Тарскую культпросветшколу и сразу же уехали с Ниной в Омск. Работал он на Агрегатном заводе, через клубную самодеятельность быстро «продвинулся» по комсомольской линии, заочно закончил техникум. Затем была партийная работа в райкоме КПСС, учеба в Высшей партийной школе и должность в Омском обкоме партии. Но это я уже забежал далеко вперед. А тогда я бывал у них в том доме на улице Кемеровской. Общения были непродолжительными все по той же причине – Леша оставался безнадежным «ботаником», вечно корпел над книгой. Я же – натура творческая. Это рознило нас и в школьные годы. Он был отличником, я - троечником, но зато первым во всех общественных делах. Потом я надолго потерял Лешу из вида. Обнаружил его уже семейным человеком. Ему, еще студенту, прочили научную стезю при кафедре, но он «всплыл» для меня в Исилькуле, заведующим хирургическим отделением в районной больнице. Он решил, что в науку пойдет через операционную, и кандидатскую диссертацию написал в районе. В Омск Лешу перевели уже «остепененного». Докторскую он написал в возрасте Иисуса Христа, уже будучи признанным хирургом.

…Между тем, наш «плот» все эти годы поджидал нас. И дождался ровно через 30 лет.

28 июля 1987 года.

Отъезжаем из Омска в Тару в 8 часов 28 минут. От Тары маршрут до Унары в Седельниковском районе. Это будет начальной точкой нашего путешествия по реке Уй. Нас четверо: самый старший по возрасту – Аркадий Васильевич Емашов. Самый младший – Толя Пахотин. Машину организовал Аркадий Васильевич. Он работает директором Областной конторы «Кинопрокат». В Таре у него есть межрайонное подразделение, которому и перегоняется машина, а мы едем на этом УАЗе как попутчики. Естественно, везем припасенный провиант, походный инвентарь и снаряжение. Кое-что намечено подзагрузить в Таре.

Только выехали из Омска – превращаемся в мальчишек. Играем в присвоение званий всем членам экипажа. По сути это было и распределение функциональных обязанностей в походе. Аркадий Васильевич назначается Капитаном. Мне как автору идеи и застрельщику путешествия все дружно присваивают звание Комиссара. С Леонидом Александровичем дело обстояло так, что мы вынуждены были понизить его профессорский статус до уровня судового врача. Но звание «Профессор» мы за Лешей сохранили. Толя Пахотин был шофером Аркадия Васильевича, они оба сейчас находились в отпусках, но субординацию, как ложку в походе, за голенище не заткнешь. Вспомнили про Санчо Пансо, Пятницу, но это показалось банальным. И наделили Толю самым необходимым в плавании псевдонимом «Лоцман». Где-то за Саргаткой у нас уже имен собственных не было, в машине ехали Капитан, Комиссар, Профессор и Лоцман. Пока что мы, трое – Капитан, Комиссар и Профессор – в дороге отдыхаем, шутим, смеемся, Лоцман на своем рабочем месте рулит автомобилем УАЗ-469. Все у Аркадия Васильевича продумано, истинный Капитан.

Обед в Большеречье. В Таре – чай с черникой и красной смородиной. Здесь у родственника Капитана забираем остатки снаряжения, и быстрей, быстрей на паром в Екатериновку.

Пока переплываем на пароме Иртыш, фотографируем свои счастливые физиономии. В экипаж подсажен тарский шофер, который угонит от нас машину обратно. Он хорошо знает дорогу на Унару. По пути в магазине селеньица Усть-Инцы прикупаем шесть буханок вкуснейшего местной выпечки хлеба. Унара оказывается довольно крупным селом. Миновав его улицы, остановились на берегу в удобном для спуска к воде месте. До отправки Лоцман с тарским шофёром торопятся накачать компрессором шесть камазовских камер, Капитан контролирует процесс, а мы с Профессором принимаемся ставить для ночлега палатку. Палатка у меня видавшая виды, ещё со времен моей работы в «Омской правде», где у нас был туристский клуб «Трое суток шагать». Палатка польская, оранжевого цвета с накидным тентом и двухместной «спальней», в которой при необходимости приходилось укладываться и вчетвером. Огромным достоинством палатки была противокомариная сетка, застёгивающаяся на «молнию».

Мне не терпится использовать оставшееся светлое время для наведения контактов с местным населением, желательно с начальством. Капитан по этому поводу бросает упрёк, считая эти мои поползновения первым грехопадением: выбирались из цивилизации, чтобы окунуться в мир дикой природы, а дня не прошло, как вспомнили о существовании… начальства. Неподалеку от берега была замечена горка подгнивших брёвен, кое-что можно, конечно, выбрать для плота, но ведь у брёвен может быть хозяин. Нет, не обойтись без начальства! Капитан берётся философствовать: «Если в Унаре центральная усадьба колхоза, то есть председатель, есть секретарь парткома, всё, должно быть, как в цивилизованном мире». Рассуждения сводятся к тому, что ведь «не часто в эти глухие места наведываются такие гости: известный доктор-хирург , журналист из центральной газеты…»

Профессор прикрывает лицо бейсболкой, чтобы скрыть распирающий его хохот. О своей персоне Капитан хитро умалчивает, хотя наверняка держит в уме, что в местном клубе непременно есть киноустановка, а значит и от него, руководителя областной конторы кинопроката, сюда протянут щупалец всеохватного государственного влияния.

Колхоз действительно оказался, как колхоз. Порядок в сельском хозяйстве мне известный: июль – пора сенокоса, начальству рабочего дня не хватает, и кто-то должен быть в конторе. Несмотря на вечерний час, на месте оказывается сам председатель. Мы представились, он назвался Владимиром Григорьевичем Гордейчиком. Поговорил с нами душевно. Возвращаясь от него на берег, мы не могли сдержаться от распиравших нас чувств. Капитан воспевал высокую нравственную сущности этих крестьянских предводителей.. У него забот полон рот, страда. Ему бы в самый раз послать праздных отпускников куда следует. На плоту, видите ли, вздумали прохлаждаться! Но не прогнал, внимательно и даже серьёзно воспринял этот неожиданный визит к нему . Назначил время встречи назавтра.

29 июля 1987 года.

Утро, как и было условлено, началось для меня и Капитана с визита к председателю колхоза. Владимир Григорьевич сообщил, что в селе разбирается старая школа. Там есть стеновой брус, плахи, доски, и можно взять всего столько, сколько требуется для плота.

До позднего вечера мы под руководством Капитана познавали искусство сооружения плота. Он в детстве, 40 лет назад, водил плоты с отцом по реке Лене. В памяти остались и уроки по вязке плотов. Их, оказывается, не сколачивают гвоздями и скобами, как это представлялось нам, дилетантам, а вяжут берёзовыми жгутами.

Мы выбрали из горки лежащих у берега лесин четыре здоровых бревна. Откатили их на песчаный пляжик у самой воды. Теперь брёвна надо попарно связать. Вот тут и понадобились жгуты. Мы разогревали хлысты из молодых берёзок над костром, пока из него не начинал капать в огонь живой сок. Тут наступал момент для продольного скручивания хлыста. При наших немалых усилиях волокна под обгоревшей корой начинали расслаиваться, и берёзовый ствол превращался в гибкое подобие верёвки.

Затем начиналось действие посложней. Пара брёвен окольцовывалась на концах свитым жгутом и в образовавшуюся петлю вставлялся кол. Получался мощный ворот, который по мере затягивания петли приходилось крутить вдвоём. Брёвна стягивались мертвой удавкой, а свободный конец кола закреплялся припасённой для этой цели скобой. До вечера мы связали четыре таких узла по концам брёвен.

Тут, отступая от дневниковых записей, надо к уже сказанному об Аркадии Васильевиче добавить ещё несколько слов. О любом человеке всегда находится повод сказать: «а однажды». Так вот, однажды я оказался на работе в его непосредственном подчинении. Случилось это в 1977 году, когда я окончил в Москве Высшую партийную школу при ЦК КПСС и на восемь месяцев до перехода в газету «Сельская жизнь» оказался в роли инструктора в аппарате Омского обкома партии. В отделе пропаганды был закреплён под начало к Аркадию Васильевичу Емашову, он был заместителем заведующего отделом. С этих пор мы стали не только вместе работать, но и дружить по- семейному. В основу наших отношений, как то несущее бревно в плоту, легла, разумеется, моя школьная дружба с Лёшей.

30 июля 1987 года.

Утром на берегу появился «газик», всем видом своим жалующийся на тяжкую деревенскую долю. Однако мужчина, вышедший из машины, не разделял этой печали, был весел и бодр. Мы узнали зоотехника колхоза, познакомились с ним вчера у председателя, его звали Романом Петровичем.

Роман Петрович сообщил, что послан к нам Гордейчиком. Председатель велел спросить, не требуется ли нам ещё какая помощь. Капитан быстро сообразил, что мы видим перед собой последние «колёса» и вряд ли их увидим до конца своей навигации. Зоотехник любезно согласился сгонять в Усть-Инцы, прикупить хлеба. Поехали я и Лоцман. Мы купили десять буханок. В припасах у нас в достатке была тушёнка, рыбные консервы. Серьёзный расчёт был на рыбалку. Профессор потирал руки при одном упоминании об удочках и блёснах. И о том, как мы когда- то с ним стреляли из «тозовки» полуметровых щук на Уе.

Сегодня мы достраивали плот. К вечеру оставалось перенести на на него палатку. Этим занялись мы с Профессором. Капитан налетел на нас с замечанием: излишне размахнулись, и мало места оставили для «прогулочной палубы». Пришлось мараковать с креплением растяжек заново, но палатку надо было сделать всё же архитектурным украшением «корабля».По завершении всего поднялись на верхний ярус берега, чтобы с высоты полюбоваться творением рук своих. Довольные, переглядывались и странно молчали. Минута молчания закончилась дружным хохотом. Это было торжество первой нашей победы.

Прощание с берегом было у каждого своим. Профессор, выбирая ракурсы, клацал затвором фотоаппарата. Капитан осматривал следы нашей деятельности на полуторасуточной стоянке: не осталось бы чего. Лоцман укладывал на край борта шесты. Я вспомнил про рынду – на дне рюкзака у меня лежал никому неизвестный настоящий корабельный колокол, который мне однажды подарил со своего катера начальник Омского речного порта Саша Зайцев. Я достал её и предъявил Капитану, когда Лоцман с Профессором уже отталкивались шестами от песчаного берега. Аркадий Васильевич легко включился в мизансцену, удар рынды оповестил о начале нашего плавания. На часах было 19-07.

Плыли два с половиной часа. После строительной суеты в наслаждение были тишина и молчание. Течение реки было подстать настроению – настолько медленное, что виды берегов слева и справа казались сонными или застывшими в ожидании чего-то необыкновенного. И этим необыкновенным оказалось сужение русла и убыстрение течения. Плот стало разворачивать, Лоцман тут же счёл необходимым опробовать рулевые вёсла. Сделал несколько гребков и довольным взглядом «отчитался» перед капитаном. Профессор уткнулся в книгу, очки сползали на потный нос и он придерживал их рукой, одновременно закрываясь от яркого предзакатного солнца. Капитан принимается мариновать купленное в колхозе мясо, разрезает его на куски, подсаливает. Уксус и перец у него имелись в припасах.

Присоединяюсь к занятиям Лоцмана. Он всматривается в переливчатую рябь на воде. Да, впереди на уширении русла виднеется перекат с отмелью прямо по нашему курсу. Ни слева, ни справа, похоже, обхода нет. Как по команде уже насторожились все. Капитан констатирует, что под палубой у нас осадки примерно сантиметров восемьдесят, должны пройти. И действительно, проходим, только камеры со скрипом утюжат донный грунт. Длится это минут десять, после чего снова наступает тишина, и плот с плавным разворотом ложится в спокойный дрейф. Профессор, отложив книгу, разворачивает рыболовные снасти. За неимением червей на крючки насаживаются хлебные корочки. Поплавки мирно дрейфуют рядом, через какое-то время интерес к ним у Профессора пропадает, руки снова тянутся к книге.

Между тем, кто-то вспоминает об ужине. Капитан делает удивлённые глаза, кивая на поплавки. Комментариев не требуется, река ужина не предлагает. Смеёмся. Впрочем, у него уже под таганком трепыхается огонёк и вода для чая в котелке приготовлена. В первый раз ужинаем на плаву, «добивая» остатки омской колбасы. «Профессор» за ужином обещает завтра завалить «камбуз» рыбой.

Ещё одно маленькое отступление от «исторического» дневника. Оно о том, как я перед путешествием пытался добыть крупномасштабную карту на маршрут следования. Таковых нигде не обнаруживалось. Позднее, через пять лет, в Москве, в магазине . на Кузнецком мосту я нашёл такую карту, это был целый альбом на всю Омскую область. Есть там лист с изображением замысловатых извивов Уя. Но дорога была ложка к обеду. И её нигде не находилось. Тогда я вспомнил о своих однокашниках по факультету. Кое-кого нашёл на предприятии «Сельхозаэросъёмка». Мне под подписку о соблюдении условий секретности выдали ленту аэрофотоснимков, но они были не дешифрованные и малопригодные для ориентирования на местности. Но всё-таки, хоть кое-что появилось!.

Я пытаюсь по фотоснимку определить наше местоположение. Но это мне никак не удаётся. Только видно, что русло здесь похоже на ленту, которую пытались завязать в узел. Оставляю эту затею до утра. В 21-30 причалили на ночлег к левому берегу.

31 августа 1987 года.

Спали на плоту в палатке. Ночь была душная. Пришлось расстегивать спальные мешки и высовывать ноги наружу. Капитан спал в «коридоре» – под напуском тента за палаткой. Утром это стало первым поводом для веселья – назвали поступок самопожертвованием в целях определения комароактивности местной природы. Однако и впредь это место оставалось капитанской спальней. Надо сказать, комаров в эту пору лета бывает не так уж много.

После завтрака снова пытаюсь «привязаться» к местности, сличаю невнятные изображения на аэрофотоснимке с очертаниями и растительностью берега. Бесполезно. В половине одиннадцатого причалили у изгороди, спускающейся прямо к воде. Вышли на берег. Это было место, про которое нам рассказывал зоотехник Роман Петрович. Вот так фокус: плыли почти сутки, а всё еще находимся в акватории Унары. Лоцман по этому поводу зачарованно изречёт: « Это надо же, какую он ( речь об Уе) себе дорогу проковырял за сотни лет!»

Причалили в 11-50. Неподалеку я заметил рыбака с удочкой. Лоцман не упустил случая разведать у него условия рыбалки. Незнакомец оказался учителем из Унары. Сказал, что на омутах хорошо берётся окунь. Возле плёсов кишит плотва и можно вытащить подъязка. На малька ловится щука. Вижу, какой азарт охватывает Профессора, он спешит на плот, предлагает побыстрей отчалить и спуститься за перекат, который виднелся в ста пятидесяти метрах ниже по течению. Оттолкнулись от берега в 12-37. Издали не видно, на какой преграде бурлит вода. Это может быть намытая течением отмель. Но, приблизившись, видим справа по борту затонувшие коряги, а слева из водорослей выглядывают черные торцы топляка. Предстоит первое серьёзное испытание. Глубина с пяти-шести метров сразу уменьшилась до метра и менее. Плот с разворотом быстро понесло. Мы с Капитаном схватились за шесты. Капитан, упираясь в дно, пытается затормозить ход. Шест вырвался у него из рук и поплыл по быстрине, всё больше удаляясь от плота. Сзади что-то хрястнуло – оказывается, у Профессора переломилась ручка весла. Под палубой сильно скребануло, хорошо, что бревном наскочили на подводный топляк: камеру могло бы разорвать. Все это длилось четыре-пять минут.

Перекат пройден, плот вынесен на глубину и почти замер на месте. Капитан пытается выловить из воды уплывший шест, для этого упирается в дно обломком руля. Выловил, приспосабливает его на место сломанного. Перекидываемся короткими фразами, Лоцман безответственно и громко смеётся, за что получает от Капитана наряд вне очереди – разжигать костёр. Профессор, видя под собой глубокий омут, торопливо насаживает червя на крючок и забрасывает удочку. Каждый – при деле, только я наблюдаю за поплавком, азарт Профессора зацепил и меня. Минута, другая, и поплавок резко исчезает под водой. Мне кажется, что Профессор зазевался, невольно вскрикиваю, но напрасно: Лёша сам отреагировал на поведение поплавка, и на палубе затрепыхался резвый краснопёрый окунишка. Ликование переходит во всеобщее ожидание следующей поклёвки. Мы теперь были во власти медленного течения реки и палящего солнца над нашими головами.

За ближайшим поворотом открылась белёсая косичка песчаного берега, и течение само прибивало нас к ней. Времени 13-35. Останавливаемся, купаемся. Капитан первый поднимается на плот, извлекает из тенистого укрытия кастрюлю с маринованным мясом, оно уже давно ждало своего часа. Наблюдаю, как он нанизывает куски говядины на заранее оструганные и подсушенные тальниковые шпаги.

Во время обеда мимо нас вверх по течению на большой одновёсельной лодке, похожей на пирогу индейцев, проплыли два рыбака. Один постоянно забрасывал и вытаскивал удочку с блесной, у второго, что грёб веслом, блесна тащилась за лодкой. Мы спросили: «Откуда плывёте?». Ответное слово не разобрали, но поняли, что это устье какой-то небольшой речки, которая смутно угадывалась на аэрофотоснимке километра за два ниже нашей остановки.

Накупавшись и подремав немного, отплыли в 16-00. После пройденного переката Капитан решил учредить поочерёдное несение вахты. Нововведение было встречено с восторгом, хотя каждый понимал условность такого порядка. Мы плыли со скоростью не более двух километров в час, большей опасности, чем перекаты с топляками, не предвиделось. Да они и не возникали на пути неожиданно, а были видны издалека. На первую вахту Капитан назначает себя и Лоцмана.

Через полтора часа открылась необыкновенно широкая излучина с разворотом русла градусов на 150. Практически река поворачивала вспять. Если даже судить по снимкам, подобные развороты не являются аномальными для Уя. Аномалией можно, пожалуй, считать то, что при обычной ширине русла в 20-30 метров вдруг возникает такое необыкновенное уширение. Течение здесь как бы останавливается. Открывшаяся перед нами излучина имела ширину не менее двухсот метров. Мы буквально зависли на этом пространстве. Нам предстояло перенести почти три часа безделья. Чтобы не плавиться на жаре, периодически ныряем прямо с плота: глубина здесь приличная. Лоцман с Профессором нашли себе заделье - надувают резиновую лодку. Надувают насосом-лягушкой, сменяя друг друга. Лягушка, как живая, квакает и вырывается из под ног: вот тебе и повод для веселья!

В 20-15 встали на ночлег в заводи у левого берега. После долгого купания чувствовалась усталость. Легко поужинали и решили пораньше лечь спать.

Сейчас, когда я 25 лет спустя расшифровываю скоропись старого дневника, мне эта фраза о «раннем» сне кажется кощунственной.

1 августа1987 года.

Утро ясное. Над водой туман и прохладно. Капитан уже покинул своё «поперечное» ложе и шебуршит где-то за палаткой. Выползаю из палатки и я. При виде накачанной резиновой лодки у меня возникает желание провести дополнительную разведку местности. Уплываю вниз по течению за поворот, это метров триста-четыреста. Согласно снимку, у поворота, вроде бы, недалеко от берега должна быть окраина деревни Кошкуль.

В этой деревне мне доводилось быть двадцать лет назад. Я был тогда студентом сельхозинститута и приезжал к двоюродному дяде Михаилу Васильевичу Котунову. Он здесь работал председателем сельсовета.

Я вышел на песчаную косу берега, стал подниматься наверх. На равнинной территории открывался лес вперемешку с кустарником. Нашёл старую тропку. По ней вышел на давно неезженую дорогу. Старая дорога снова привела к берегу. Сквозь кучерявую гряду тальника вдали светилась заводь со стоячей водой. Где-то впереди треснула ветка. Под кустом, в густой тени я разглядел человека, сидящего на корточках. Он выкапывал и складывал в банку червей. Поздоровались, я спросил: «Где Кошкуль?». – «А до Кошкуля ещё километров десять».

Вернулся и рассказал о разговоре с мужиком. Капитан тут же подал команду: «Отплываем!» Помолчал и с улыбкой добавил: «Надо догонять мысль…» Догонять мысль – это означало, что мы сильно отставали от расчётного продвижения. Русло реки вырисовывало такие кренделя, что мы плыли часами, а продвигались в пространстве на какие-то считанные сотни метров. Отплыли в 11-00.

Второй день, как в нашу «плотскую» жизнь внедрился порядок, отличный от первоначального. Профессор с Лоцманом по утрам и днём отплывают на резиновой лодке с удочками и блесной то вверх, то вниз по течению. Капитан занялся плетением корзин – вспомнил любимое занятие из детства. Каждый раз приговаривает: «Фирма веников не вяжет» Лоцман добавляет в ритме стиха: «А корзиночки плетёт». Сам хохочет, и мы все улыбаемся. В 14-00 встали на обед. Пока плыли, была сварена уха из окуней, чебаков и щуки. Отменная уха получилась. Больше всех кашеварит Аркадий Васильевич, видно, что это ему нисколько не в тягость. Грозится ещё наладить копчение рыбы, как только улов будет «покрупнее». Коптильня у нас припасена с собой. Дело за малым.

Примерно в 17-40 на рыбацкой плоскодонке встретились два мужика и сказали, что до Кошкуля ещё плыть километра полтора, но впереди есть опасность: в трёх местах будут бурные перекаты с топляками. И вскоре в подтверждение этой опасности мы стали свидетелями такой речной драмы. У берега стоял моторный катер «Прогресс», молодая пара, он и она, угрюмо сидели на брёвнышке. «Что случилось, не взять ли вас на буксир?» – у Лоцмана всегда наготове шутка. «Нам туда», – показывает парень в верховье, – да вот напоролись на топляк, пробили днище у катера». Трудно представить, как эта пара будет теперь выбираться из сложившейся ситуации. Повезёт, если нападут на каких-нибудь сельских механизаторов, народ здесь не алчный, услуга не будет стоить дорого, лишь бы нашлась мобильная автогенная сварка.

Пока мы за горемык обсуждали такой прогноз, впереди открылась оживлённая картина. Во-первых, мы увидели пенящийся перекат посередине русла. Река здесь словно раздваивалась и течение устремлялось по обоим рукавам. Наше внимание на какой-то момент отвлекли женщины, стоящие по колено в воде – три ягодницы с полными вёдрами переходили русло вброд. Как в левом, так и в правом рукавах по поверхности воды струились зелёные водоросли, что не сулило нам не то что семь, а даже трёх, необходимых нам, футов под килем. Пока, вооружившись шестами, соображали, по какому из двух рукавов плыть, нарастающее течение само понесло плот влево, а там, за перекатом, прямо по ходу чернели два мощных конца топляков, грозивших нам зависанием, а то и потрошением надутых камер под днищем. Несколько раз палуба содрогалась, под ней раздавался скрежет и скрип. Рядом с плотом плыли выдранные из донного грунта клочья водорослей. Прямо за перекатом плот опять словно в яму провалился, оказавшись на омуте. Выравниваем его по курсу, и Капитан предлагает сделать остановку на ужин. Времени 20-15.

Учитывая предупреждение о наличии трёх перекатов, один из которых бы уже пройден, за ужином принимаем решение пройти оставшиеся два до наступления темноты. Но, как назло, русло на этом отрезке Уя было глубокое и течение словно замерло. Лучи солнца били теперь по верхушкам прибрежного тальника, а само русло всё больше погружалось в тень В 23-00 Капитан ударил в рынду и объявил остановку на ночлег.

2 августа1987 года

Отошли от берега в 8-00. Чай пьём на ходу. В 9-10 оказались у крутого левого поворота. И тут же в разрыве зарослей тальника увидели изгородь, сбегающую с пологого берега прямо в воду. По свежим берёзовым жердям в пряслах можно было судить, что доплыли, наконец, до жилого места. Не иначе как здесь и стоит долгожданная деревня Кошкуль. Но тут-то и показался впереди очередной перекат. Издалека были видны пенные гребешки на поверхности воды. За этим перекатом просматривался другой. Русло на всём этом, примерно, трёхсотметровом участке также раздвоено, и снова надо было выбирать из двух рукавов наиболее безопасный. Упираясь шестами в дно, направляем плот в левый рукав. Топляка здесь не видно, сквозь бурую прозрачность воды просматривается гладкое, словно отутюженное, дно. Чувствуется, как камеры наползают на него и начинают скрипеть. Скрип всё сильнее и сильнее. Плот продвигался рывками. И вдруг совсем останавливается. Не дожидаясь команды, мы с Профессором спрыгиваем в воду. Плот облегчённо рванулся вперёд и, оставив нас позади, под восторженные крики Лоцмана уплыл на второй перекат. На наше удивление, дно под ногами оказалось твёрдым и шершавым, как асфальт. Такого речного дна я не встречал нигде.

И вообще гидрологический режим этой таёжной реки можно считать уникальным. В начале лета, когда стоит высокая вода в Иртыше, подпёртый уровень воды в Уе поднимается, под затопление уходит вся ивняковая канва берегов, но наводнения если и случаются, то только от мелких притоков этой реки.

Я уже был не таким маленьким, чтобы не помнить, как в годы войны и гораздо позднее Уй использовался для молевого сплава леса. Моя деревня Каргачи хотя и отстояла от него на три километра, несла тогда необычную рейдовую вахту. К нам из глубинных таёжных деревень «нагоняли» (тогда это слово было в ходу) массу людей, в каждом доме, и у нас тоже, квартировали девчоночки-подростки и старики. Они работали на лесозаготовках. Лучковыми и двуручными пилами и топорами выпиливалась и вырубалась Малаховская лесная дача между деревнями Крапивкой и Самсоновом. По ледяным дорожкам (ледянкам) брёвна транспортировалис к берегу и штабелевались до весны, чтобы потом, после сходя льда, по течению сплавлять их в Иртыш. Поскольку течение здесь зависело от подпора воды Иртышом, русло Уя иногда целое лето было запружено брёвнами. С тех пор остались лежать на дне окаменевшие топляки. Русло засорено ими, и это навечно.

Миновав два переката, плот снова завис над глубоким омутом. Мы с Профессором вплавь добираемся до него, и, взявшись за шесты, выталкиваемся на едва заметное течение у правого берега.

И тут замечаю чёткие следы бывшей паромной переправы: осыпавшийся стёс обрыва, по которому к парому спускалась дорога. И песчаный пляжик, плавно уходящий под воду. О том, что деревня Кошкуль была именно здесь, свидетельствовала сохранившаяся паромная «перетяга» – ржавый трос провисал над руслом реки. Концами он был привязан к вкопанным в берега подгнившим мертвякам, а серединой утопал в воде. Паром убрали, а трос, видно, никому не понадобился. Чтобы проплыть под ним, надо было поднять эту ржавую змею над головами, над палаткой. Флагшток и стойку рынды мы, конечно, свернули, отлетело и заднее рулевое весло. Но прошли. Времени 10-10. Делаем большую остановку.

Я не ошибся. Прямо от берега открылся вид на окраину деревенской улицы. Первая изба старая, нежилая, Второй дом крепкий, с калиткой и резными ставнями. Четверо детей лет восьми или десяти играли «в чижика». Мы идём втроём, Капитан остался на «вахте». Профессор оглядывается на детей – профессиональный «синдром». Я представил, что Лёша мысленно уже рассортировал этих сверкающих любопытными глазами мальчишек по разным медицинским диагнозам. Профессор на старой деревенской улице! Пожалуйся ему сейчас кто-нибудь, и он, не задумываясь, вернётся на плот за аптечкой. Уж я-то его знаю. В Омске не раз пользовался широтой его души, помогая родственникам и просто знакомым укладывать «по блату» детей к нему в клинику. На операцию, или просто полечиться, обследоваться. Он – в своей области медицины – светило. Я горожусь дружбой с ним. Эта дружба не такая регулярная, какая бывает у друзей, живущих рядом. Я дружу с ним больше памятью, ощущением величия его профессионального интеллекта. Дороги бывают редкие встречи.

Улица кажется мне неестественно, неузнаваемо короткой. Я насчитал десятка полтора сохранившихся усадеб. Местами домов уже нет, сиротливо стоят брошенные калитки. В прогалах между усадьбами холодящими душу льдинами белеют поленницы берёзовых дров.

Это картина 1987 года.. В тот год, когда мы плыли на плоту по реке моего детства, страна воплощала в жизнь концепцию академика Татьяны Заславской о неперспективности малых деревень, и они вымирали по всей России, как мамонты. Но тогда ещё была Советская власть, ещё производилось регулируемое переселение семей, желающих остаться на земле и заниматься крестьянским трудом. Если в Унаре разбирали старую школу, то уже была построена новая. На тот момент у меня за плечами были аграрный институт и почти 30 лет аграрной, журналистики. Я десятки раз скрещивал своё оружие с той пресловутой концепцией, воплощённой в политику государства. Но она , увы, оказывалась сильнее журналистики.

Пройдёт ещё 25 лет. С точки зрения моей профессии – лет разрушительных, испепеляющих, говоря по-Бунински, окаянных. По стране прокатится аграрная реформа постсоветского периода. Карта, которую я, как сказано выше, купил в Москве в магазине, была выпущена в 1992 году, на ней названия десятков деревень в бассейне реки Уй уже были с пометкой «нежил». «Нежил» были мои Каргачи, Щелкановка, Ивановка, Ивлево, Глубокая речка… Исчезновение деревень –это не природное явление. Это следствие современной политики власти, государства. А что началось после 1992 года, когда искусственно были упразднены колхозы и совхозы, вместе с этим ликвидированы рабочие места в деревнях! Отмирают деревни – отмирают регионы. Создаётся прецедент для отчуждения территорий под неудержимо растущее население планеты.

Мы с Профессором с наслаждением ступали по песчаной полоске деревенской дороги. У встретившегося пожилого человека кое-что расспросили. В Кошкуле на сей день проживают 18 семей. Работающих в колхозе мужчин – пять, женщин –две. Остальные –пенсионеры. Есть магазин, продавец живёт в крайнем доме.

Как раз у того дома группа людей собиралась на покос. У калитки стояла запряженная лошадь, двое мужчин укладывали на телегу инвентарь. Мы направились туда. Продавец согласилась пройти с нами в магазин, но пока она ходила в избу за ключами, разговор ведём с тремя женщинами, сидящими у палисадника на скамейке. Я спрашиваю, где здесь жил председатель сельсовета Котунов? «Это вон, на тым краю», отвечают наперебой и все произносят слово «на тым», как у нас говорили в Каргачах. Одна женщина прослезилась, вспоминая жену Михаила Васильевича, Анну Семёновну. Другая её успокаивает: «Ты уже все глазы выплакала, по любому поводу плачешь. Чем глядеть будешь» – «Ничого, я яще тебя перегляжу». Вот такой диалог мы услышали. Профессору с Лоцманом непривычно слушать такой говор, а мне он милее песни: наш, каргачинский, говор!

В магазине мы купили пряников и карамелей. «А этого вам разве не требуется?» – показала на полку с бутылками. И удивлённо усмехнулась. «Может, она и не пошла бы с нами из-за одних пряников с карамелями» – предположил Толя. Но, как условились ещё перед выездом из Омска, у нас строгий сухой закон.

Закрывая магазин, продавец тоже вспомнила семью Котуновых, сказала, что здесь на кладбище осталась мать Анны Семёновны: «Если зайдёте, то узнаете сразу, могилка такая высокая, кирпичом обложенная».

Кладбище прямо на краю деревни, и я решил зайти. Хорошо помнил, добрая была старушка. Когда Михаил Васильевич учился в Омске в советско-партийной школе, Анна Семёновна учительствовала в Каргачах, моя семья в тот год уже переехала в Тару. Я тосковал по деревне, по друзьям, часто вырывался сюда на денёк другой. Заходил к своей учительнице поиграть с Витькой. Старушка всегда была приветлива и радовалась моему появлению. Подумал стоя у могилы: одиноко ей тут лежать. Анна Семёновна похоронена в Омске, Михаил Васильевич упокоился в Каргачах.

Возвращаясь с кладбища, делаем попытку купить молока. В одном доме хозяйка давай сожалеть, что поздно зашли, она уже весь утренний надой от двух коров просепарировала. То же самое мы услышали в другом доме, но здесь я догадался спросить, нет ли домашнего масла. «Как же, есть», – обрадовалась женщина и, опустившись на одну приступку в подпол, достала восемьсотграммовую стеклянную банку, светящуюся восковым цветом. «Сколько?» – спрашиваю. «А я и не знаю, не продавала ж». Я подал ей пятёрку, она благодарно закивала.

На улице Лоцман заметил, что «с пятёрочкой можно было бы не торопиться». Профессор укоризненно глянул на него, Толя, отвернувшись, пробурчал: «Благотворители, мать вашу». И хохотнул.

Перед тем, как покинуть улицу, был ещё один контакт «с населением». Из ворот вышел мужчина в розовой рубахе с незастёгнутыми рукавами. Профессор подсказывает мне спросить, нет ли укропу. Я, поздоровавшись, переадресовываю вопрос. Мужик, не задумываясь, прибегает к самому лёгкому ответу: «А х… его знает…». Профессору смешно, он хохочет. Расхохотался и мужик, и почти бегом побежал за ворота, в огород. Вырвал целую охапку жёлтых зонтов со стеблями.

Когда вернулись на плот, было половина первого. Капитан похвастался, что закончил плести корзину и выставил напоказ своё изделие.

Через год я буду уезжать на работу и жительство в Москву. Корзину увезу с собой, и когда обзаведусь собственными шестью сотками, она ещё четверть века будет служить в моём дачном хозяйстве и напоминать об Аркадии Васильевиче, которого уже не будет в живых.

Проплыли полтора часа и встали на обед. На этом отрезке пути приспособились вести плот с предварительной разведкой русла. Кто-то один брёл серединой, выбирая удобные протоки. Так с 16 до 17 часов прошли два несложных переката.. Завороты русла были настолько чудные, что я выходил на берег, за пятнадцать минут преодолевал по высокой траве двухсотметровый перешеек излучины, а затем битый час, а то и больше ожидал, пока плот преодолевает оставленную мною позади речную петлю. При одной из таких вылазок я повесил на плечи кроссовки и фотоаппарат, на берегу обулся и, поднявшись на высокий яр, оказался на просторном лугу. Под ногами зеленела шелковистая отава, посередине луга стояли стога сена. Остановившись, любуюсь окружающим великолепием природы.

Вдали показался всадник на сером коне. Дорога, по которой ехал всадник, обходила меня стороной. Я махнул – всадник поскакал в мою сторону. Вскоре стало видно, что скачет не взрослый человек, а подросток. Ещё с более близкого расстояния различил на голове платочек и торчащие на обе стороны косички. Это оказалась девочка лет двенадцати-тринадцати. Она из Ермаковки, назвалась Оксаной Антиповой, здесь пасёт с отцом колхозных коров. «А далеко ли до Ермаковки?» – спрашиваю. «Километров шесть-семь». Девочка ускакала, а я побрёл через луг, вспоминая своих дальних родственников из этой деревни. Сейчас уж не было в живых тёти Груни Хомяковой и её мужа Андрея Петровича. Я заезжал к ним, когда работал корреспондентом Тарской районной газеты и бывал здесь, в колхозе имени Жданова, в командировках. Колхоз этот славился льноводством. И был в Ермаковке льнозавод, а Андрей Петрович работал классировщиком волокна – была такая важная должность в льноперерабатывающей отрасли. Он меня консультировал, чтобы статьи по льноводству были грамотными. Колхоз имени Жданова благодаря выращиванию льна-долгунца был первым в районе колхозом миллионером. Специалистом на заводе работал сын тёти Груни и Андрея Петровича Алексей, рано умерший от рака. Были у них две дочери, Тамара и Капа, Капа после вышла замуж в Тару, а от Тамары здесь продолжилась ветвь Веремчуков – тоже знаменитая в Ермаковке фамилия. Наука Андрея Петровича по льноводству сгодилась бы для меня сейчас, когда я работаю корреспондентом центральной газеты «Сельская жизнь», только писать о льне теперь приходится почти как о мифической Атлантиде – традиционно- русское дело в стране практически загублено.

В таком миноре я снова оказался на берегу. Русло Уя светилось подо мной и просматривалось вдаль на многие километры. Плот с оранжевой палаткой только выворачивал из-за поворота. Во время прохождения кошкульских перекатов, где наш корабль проносился с невероятной скоростью, кто-то произнёс вполне подходящее для случая слово «ретивый». Посмеялись и решили написать это слово на нашей палатке, чем и поручено было заняться Профессору. Он выполнил это с присущей ему тщательностью. Теперь надпись была видна издалека и читалась с обоих берегов.

Спустившись с высокого яра к воде, я увидел справа начинающийся очередной перекат и решил ждать возле него. Разулся, вброд дошёл до середины реки. Было жутковато видеть, как река на глазах меняет скорость течения, вода из стоячего положения, словно в воронку, начинает гнать на быстрину белые пузыри. Ногами ощущаешь напор течения. Оно подхватывает подошедший плот, и я едва успеваю ввалиться из воды на палубу, как его с разворотом наносит на берег. Лоцман не успевает поднять из воды переднее рулевое весло, жердь хрястнула, переломившись в месте крепления. Плот ещё раз развернуло. Но русло на этом перекате чистое, и Капитан, даже не притрагиваясь к заднему рулевому веслу, победно хохочет. Когда снова зависли над омутом, он ниткой измеряет по фотоплану пройденный за день путь. Получалось тринадцать с лишним километров. Ходового времени он насчитал одиннадцать часов и заключил, что мы сильно отстаём от изначально намеченного маршрутного плана. В 22-20 останавливаемся на ночлег.

3 августа 1987 года.

Ночью под палубой раздавались странные звуки. Капитану казалось, что кто-то подныривает под плот и там происходит нечто загадочное. Возможно, он был прав. Утром мы узнали, что плывём по территории бобрового заказника.

Наутро была задумана тотальная рыболовная атака. Мы с Капитаном встали в 5-30 и ходили с блесной. Безрезультатно. Профессор с Лоцманом отплыли на лодке с удочками, сидели около часа – клёва не дождались.

Чтобы не терять зря время, без завтрака отчалили в 6-30. Чай пили под сайру в масле – тоже ведь рыба! Плыли пять с половиной часов, пока не увидели справа устье какой-то небольшой речушки. Вода из нее вливалась в Уй с журчанием, и соединение двух вод сопровождалось вальсированием белых пузырей на поверхности. Это была речка Бобровка. Решили сделать остановку, я вышел поискать одноимённую деревню, которая, по моему представлению, должна быть где-то поблизости. Я ошибался, деревня Нижняя Бобровка стояла на удалении от Уя примерно на один-два километра. Возле берега тоже были заметны следы каких-то усадеб, заросшие крапивой. Профессор на моё разочарованное сообщение изрёк сакраментальную фразу: «Интересно бы узнать, через сколько лет исчезают следы деревень?» И я печально ответил: «Для этого надо быть не хирургом, а археологом или политиком».

Отчалили в 12-40, но через час капитан предложил встать в тень под левый берег и пообедать. На таганке уже булькал суп с пшённой крупой. В котелке были утоплены остатки зонтиков кошкульского укропа, и аромат от варева поднимался выше крутых берегов. Как будто на этот запах к нам нагрянул мужичок на гнедой лошадке, запряжённой в ходок с плетёным коробком .Посмеялся над тем, что мы на реке едим суп с крупой. В ходке у него была полная кастрюля солёной рыбы. Это был житель деревни Ермаковки, назвал свою фамилию – Отбойщиков. Снова смеётся, когда мы сказали, что всего два раза варили уху. Дал советы, как сплести вентерь для рыбалки.

Поведал нам историю, как новый мартюшовский председатель перегнал скот для пастьбы на территорию заказника. Бычки, спускаясь к реке на водопой, порушили бобровые норы. Бобры отсюда ушли. Колхозу имени Разгуляевой преподнесли штраф 85 тысяч рублей. Когда он сказал про мартюшовского председателя «новый», я вспомнил «старого». Ведь это был мой родной колхоз. Около тридцати лет правил здесь Карл Вячеславович Бедливый. Я писал в «Омскую правду» очерк о нём. После дружили. Бывая на родине, всегда заглядывал к нему. Подумал, что он бы такой глупости насчет заказника себе не позволил. Но и от него слышал я о «дурости» местных властей. В этот бобровый заказник завезли кабанов и маралов. Кабаны расплодились и спасу нет от потравы колхозных угодий. А нужен был кому-то этот заповедник для «царской охоты», он стал приманкой и для заезжих браконьеров.

Отбойщиков вспомнил историю одной из давно исчезнувших деревень, и указал место, где на высоком яру она стаяла и называлась Глубокая речка, что никак не вязалось с её местоположением на яру. А Рассказ был такой, будто бы здесь селились «беглые» из-за Кулая – известное место ссылки раскулаченных в коллективизацию крестьян. Для меня, что ни деревня, то что-то было связано с ней. Как помнилось, из Глубокой речки была родом моя учительница Анастасия Григорьевна. Я у неё учился в третьем классе. Потом она вышла замуж за моего двоюродного дядю Леонида Семёновича Сушко…

Отчалили в 15-00, плыли до 22-30. В одном месте видели переплывающего реку бобра. Вечер на стоянке выдался необыкновенно тёплый, парной. Но, как никогда раньше, одолевали комары. Капитан высказал предположение, что приближается сезон «муссонных» дождей. Мы засмеялись, стали предлагать старейшине на ночь место в палатке. Но он оставался верен своему изначальному выбору и растянулся поперёк наших ног под тентом. В этот день у нас набралось ходового времени около пятнадцати часов.

4 августа 1987 года.

Ночью полыхали молнии и гремела гроза. Спаньё в палатке воспринималось за счастье. Особенно, когда по тенту забарабанил дождь. Эту дробь заглушал шипящий ливневый шквал за бортом. Затем разом стихло. И до рассвета всё потонуло в гробовой тишине. И так было, пока откуда- то не долетел собачий лай и не послышалось слабое подобие петушиного пения.

Треугольник палаточной сетки стал светлеть. Первым на это отреагировал наш привратник. Он выкатился из-под тента и стал ворчать: вечером никто не догадался прибрать сухие дровишки. Чай пришлось кипятить на бензиновой горелке.

Попив чаю, отплыли в половине девятого. Загадкой оставалось, откуда в тишине доносились собачий лай и петушиное пенье. Судя по фотоплану, следующей деревней должна быть Щелкановка, но до неё наш плот ещё должен был сделать несколько замысловатых пируэтов. За Щелкановкой, ещё через несколько поворотов, должно быть Баженово. Для меня это знаковые места. В Баженовской школе я учился в пятом классе. С этим была связана и память о Щелкановке. Её с Баженовом разделяли всего три километра.

В Щелкановку мы из Баженова после уроков убегали с моим каргачинским другом Генкой Нестеровичем. В эту деревню с двумя детьми, одним из которых был Генка, вышла замуж моя троюродная сестра Федосья Михайловна. Мой пятый класс приходился на 1949-й год, время не роскошное, голодное. Подкормившись, мы убегали обратно, иногда ночевали, но тогда бежать утром приходилось по темноте. В лесу было страшно, но и заманчиво. С Генкой мы были вместе с тех пор, как помнили себя. У его каргачинского деда Михаила Максимовича была «моя» фамилия, и он приходился двоюродным братом моему отцу. Генка звал его ласкательно «дедя». В семье Михаила Максимовича из семерых детей четверо были глухонемые. Феня, как все звали Генкину мать, была в числе троих говорящих.

С Генкиной моя судьба разминулась сразу, как кончилось детство. С шестого класса я уже учился в Таре. Знаю, что после службы в армии он уезжал в Воронеж, откуда родом была его жена. Встречался с ним после его возвращения в Тару. Он окончил среднюю милицейскую школу и при одной офицерской звёздочке служил участковым уполномоченным райотдела милиции в селе Екатериновка. Судьбе, видно, было угодно сделать крутой, трагический зигзаг. По неосторожности сельский дружок ранил Генку из его же табельного пистолета, за что из милиции он был уволен. А настоящая жизнь, как он считал, только начиналась. И дальше пошла кувырком. Сломался мужик.. Рассказывали про его глупую смерть на Тарском хлебоприёмном предприятии: залез после смены поспать в топку электрической зерносушилки. Утром сменщик включил агрегат. Генку вытащили обгоревшим…

На щелкановском «рейде» Уй стал заметно шире, течение – медленнее. Капитан заметил, что полтора километра прошли за два часа. Пришлось искусно, с помощью шестов, выруливать на быстрину, а там то и дело наталкивались то на мель, то на берег. Но ход «в струе» сильно прибавлял скорости.

В 10-40 делаем остановку возле Щелкановки. Капитан с Профессором остаются на плоту. Мы с Лоцманом отправляемся в деревню. С Толей мне бывать в заветных местах не так уютно, как, например, с Профессором. Он бывает излишне разговорчив, а с Профессором или с Капитаном без помех проваливаешься в воспоминания, в поиски каких-то примет. Одно-два слова, и идёт внутренний диалог, это возможно при достаточном родстве душ. И формируется длительностью общения. Но с Лоцманом зато легко устанавливаются контакты с незнакомыми людьми. Начинается обычно с шутки, и пошло-поехало.

Людей на улице не видно. Припоминаю, где тот дом, куда мы прибегали с Генкой к его матери. Но ничего похожего не нахожу, как раз на том месте деревня разрывается. И вообще… Мы с Толей насчитали два десятка жилых усадеб. Пока я, заворожённый воспоминаниями, млею на фоне тишины, Толя уже решает практическую задачу. Выбрал дом, в котором мы должны купить молока. Заходим. Ласковая собачка виляет хвостом у крыльца. Хозяева – старик со старухой и девочка лет десяти – едят со сковороды жареных чебаков. Молока нет, утреннее всё перегнали на сливки. На подоконнике увидел телефонный аппарат, немало тому удивился. Спросив разрешение, позвонил в Тару. Соединилось легко. Оказалось, что этот телефон установлен для всей деревни – роскошь цивилизации «на всякий пожарный».

Толя уже пошустрил, узнал, что и в соседнем доме молоко нам не светит. Нашли только в третьем, на самом краю деревни. Сфотографировал свинью с поросятами, бурундучка на брошенной поленнице дров, «бездомную» калитку в кружевных изразцах… Вернувшись на плот, застали Капитана с Профессором за священнодействием. Млея от удовольствия, они раскрадывали на палубе подосиновики с пылающими на солнце пунцовыми шляпками. Отплыли в 11-45.

Через полчаса остановились на базе егеря Алексея Фёдоровича Андрейченко. Человек разговорчивый, приветливый. Судя по его рассказам, для традиционных в здешних крестьянских местах отраслей сельскохозяйственного производства этот заказник воспринимается, как бельмо в глазу. Сейчас в заказнике восемь семей маралов. Но активней плодятся кабаны. Вепри любят лакомиться корнями тмина. На покосах, где встречается дикий тмин, поверхность вся искорёжена, как будто там проходило танковое сражение.

В дальнейшем плавание осложнилось. Дул встречный ветер. Мы приближались к пересечению русла реки с дорогой, идущей с парома через Иртыш на Мартюшово и дальше – на Васис, Литковку. Важная районная магистраль.. Андрейченко предупредил, что у нас там могут возникнуть проблемы. Дело в том, что недавно мост через Уй построили новый, из бетона. Пока он строился, пробросили через русло временный, он низкий, в половодье средний пролёт деревянного перехода даже касался воды. Вот это мог быть сюрприз! Не терпелось до вечера доплыть до моста.

Мост показался в 15-00. Издали казалось, что действительно сейчас наше плавание может закончиться. На фоне нового сооружения на бетонных быках виднелось плоское брюхо деревянного чудовища. Мы уставились на него в оцепенении. При этом казалось, что наш «Ретивый» неожиданно ускорил свой ход, неся нас навстречу опасности. Капитан скомандовал встать на вёсла. С помощью переднего и заднего вёсел мы боком прижали плот к правому берегу в двухстах метрах от моста. Чтобы не множить панику, выход на берег был запрещён, пока не пообедаем. Это была блестящая остужающая контратака Капитана на возникший вдруг всплеск эмоций.

На обед была гречневая каша, сваренная на молоке. Выскребая до дна котелок, шутили о том, как нам повезло с Капитаном. Где было слыхано, чтобы капитаны по совместительству служили и кашеварами. Аркадий Васильевич, молча, улыбался. Но потехе час, а делу – время. С рыцарским блеском в глазах пошли изучать обстановку. Суррогатный мост действительно оставлял под собой высоты чуть больше метра. Мы сделали все необходимые промеры, и вырисовался такой план. Если убрать флагшток и стойку для рынды, положить вертикальные стойки палатки и самим лечь плашмя на палубу, то мост пропустит нас. Как назло, течение под мостом, словно в трубе, убыстрялось, требовалось точно направить плот по центру среднего пролёта.

Всё, полетели в трубу, холодком пахнуло от бетонных опор нового моста, и опасность оказалась позади.

Погода стоит пасмурная, но тёплая. Ближе к вечеру несколько раз принимался моросить дождь. Капитан взялся делать каркас для полиэтиленовой плёнки на случай длительной непогоды. Судя по всему, она приближается, а нам до устья Уя плыть ещё по примерному расчёту дня три. Пытаемся засечь скорость нашего передвижения, получается не больше одного километра в час. Возможно, что и трёх дней будет мало. На это мы в Омске не рассчитывали.

5 августа 1987 года.

В 9-40 приплыли в Баженово. В детстве не придавал значения красоте здешних мест. Это, наверное, потому, что глаз был «замылен» прелестями нашей природы вообще. Но здесь-то, но здесь! Когда смотришь с реки, то деревня парит на фоне голубого неба. А если взойти на гору, то сверху открывается красивейшая панорама с видом на живописный разворот Уя с елями по берегам.

Дежурить на плоту оставляем Лоцмана. По белёсой утоптанной тропке поднимаемся в гору, входим в естественный разрыв между домами в одну из улиц. Насколько помню, это было крупное село со своим сельсоветом и семилетней школой. Колхоз здесь до определённой поры носил имя Сталина. Позднее, при укрупнении хозяйств, Баженово, так же, как и Каргачи, стало бригадой колхоза имени Елизаветы Разгуляевой . Превратившись в колхозную периферию село начало стареть и разъезжаться.

Как помню, самыми распространёнными были здесь фамилии Сабанцевых, Золотарёвых, Абаимовых. С двумя Сабанцевыми я учился в одном классе. Директором школы был Семён Иванович Золотарёв. Когда я спрашивал, где стояла семилетняя школа, мне отвечали: «А там, где установлен памятник Золотарёву». Это Герой Советского Союза Семён Павлович Золотарёв, уроженец этой деревни, уцелевший на войне фронтовик, но земляки при жизни поставили ему памятник во дворе новой школы.

Пока я продираюсь сквозь туман памяти, Капитан с Профессором успевают решить кое-какие житейские проблемы: через несколько минут они уже спускались по тропке обратно к реке с кастрюлей, наполненной молоком. А я тем временем неожиданно был опознан в магазине. И, естественно, окружён вниманием, да таким, что хоть бросай якорь на долгую стоянку. Встретился одноклассник. Смуглое курносое лицо с цыганистыми вихрами волос, обильно посеребрённых сединой, отдалённо напомнили мне былого Сашку Абаимова. Наш с ним разговор вскоре обрёл публичный характер. Опасаюсь выявить нескромность, но моя фамилия среди обитателей здешних деревень тоже была не редкой. Для многих земляков она была на слуху заочно в связи с моей профессией журналиста, примелькалась за многие годы со страниц районной, затем одной и другой областных омских газет, где я работал, и центральной «Сельской жизни». Меня теперь называли земляком, «который пишет».

Вырвавшись, наконец, из этого задушевного плена, я направился по тропке вниз, и вдруг услышал за спиной своё имя, но произнесённое совсем иначе, чем оно могло прозвучать пятью минутами раньше. Я замер, потом оглянулся, и увидел пожилую женщину в синей трикотажной кофточке и в туго повязанной на голове белой косынке. И узнал свою каргачинскую двоюродную тётю, Марию Семёновну Лукину. До этого был у неё ещё в Каргачах, с женой ночевали в её доме. Петр Иванович, её муж, топил баньку, но на той баньке и на всех постройках я видел затёсы с нанесёнными на них цифрами, какими помечают обычно стены перед разборкой. Мария Семёновна с Петром Ивановичем были тогда одними из последних жителей Каргачей, и я знал, что они собирались переезжать в Баженово. Но что переехали, для меня была новость. На приглашение зайти отвечаю обещанием:«как-нибудь».

Забегая далеко вперёд, сейчас говорю, что это «как нибудь» не оказалось пустым звуком. Я, даже живя в Москве, дважды заезжал к Марии Семёновне, один раз при жизни Петра Ивановича, другой – уже без него.

После Баженова русло Уя, как будто, выровнялось по ширине и глубине, течение тоже стало ровным. Плот шёл медленно, но без разворотов, бдить и применять рулевые вёсла не требовалось. В такие часы экипаж предавался ленивому безделью, хотя безделье у каждого было своё. Профессор обычно проводил его за чтением, Капитан плёл очередную корзину или с песочком надраивал кастрюли. Сегодня у него добавилось ещё одно дело – решил проверить дееспособность коптильни, обтёсывал топориком принесённый с берега сырой чурбак, готовил стружку. Оставалось добыть рыбы, и Лоцман с Профессором получили наряд на вечернюю рыбацкую зорьку. Сразу скажу, зорька у них в сегодняшний тёплый предзакатный час получилась на славу, поймали 29 чебаков и окуней. Вечером задымила-таки коптильня, Капитан явил в очередной раз своё кулинарное искусство. Ну, а я в часы безделья выбирал обворожительные ракурсы для съемки на слайды. Мои прогулки вдоль берега длились часами. Сегодня предвечерний час одарил меня потрясающими впечатлениями.

Я вышел в том месте, где река делала крутой правый поворот и завивалась в петлю с перешейком между поворотными точками не более двухсот метров. Прикинув, что плот будет плыть по этой петле не менее двух часов, я за десять минут пересёк этот перешеек, для верности, чтобы не оказаться позади плота, прошёл ещё с полкилометра вперёд, и оказался среди редких сосен на сухом, покрытом белым мшистым ковром, лоскутке земли. Хотелось закрыть глаза и представить в этом безмолвии избушку на курьих ножках. Но избушка не появлялась, а вдали, за соснами, открылся просвет с видом на зелёный лужок. Направляюсь туда, и смутно вижу сквозь ветки дерев какие-то движущиеся тени. Одновременно с пронзившей меня оторопью услышал конское ржанье. Дальше шёл уверенно и с интересом. Пейзаж с лошадьми – это из снов моего детства.

В косых предвечерних лучах солнца, стоя, дремали три вороных кобылицы, и четверо жеребят носились вокруг них, хватая друг друга за холки. С опушки крупный план у меня не получался, и я направился к середине лужка. И в этот момент от затенённого края леса отделился резвый жеребчик, выгнув шею, он рысью обежал вокруг кобылиц и решительно свернул в мою сторону. Басовитое прерывистое ржание показалось мне устрашающим. Необъезженный двухгодовалый жеребчик мог быть опасен при этом охраняемом им гареме, и я с опаской прижался к одиноко стоявшей поодаль от опушки сосне. На всякий случай стал размахивать штативом над головой. Жеребчик пробежал мимо меня, круто развернулся, выбрасывая из-под копыт клочья травы с землёй, и снова сделал круг по зелёному лугу, готовясь предпринять новую атаку. Пришлось мне поспешить обратно под укрытие сосен.

Удаляясь навстречу слепящему солнцу, я пытался определить своё местонахождение. Почудилась мне близость нашего каргачинского Котлеметьевского урочища. Вот, думаю, сейчас я пройду ещё немного и увижу озеро, куда мы с пацанами бегали на рыбалку. Потом будут строения животноводческого летнего лагеря.

Я бывал здесь и когда работал корреспондентом районной газеты. Картина с годами менялась, но по содержанию оставалась одинаковой. Два раза в день сюда подходила машина, из кузова спрыгивали ещё молодые женщины-доярки, и ещё молодой шофер Анатолий Павлович Грибков составлял на землю фляги. Женщины, весело перекликаясь, доили в подойники и сливали во фляги молоко. Потом коров стали доить аппаратами, и Анатолий Павлович запускал мотор с генератором, голоса людей на время тонули в трескучем гуле этой цивилизации. Женщины уже не спрыгивали, а слезали из кузова на землю через колесо, а неутомимый Анатолий Павлович, постоянно подшучивая, помогал этому десантированию. Как я замечал, «десант» с годами не пополнялся и не молодел. Он ровно наполовину состоял из моих двоюродных тётушек – были в том числе Мария Семёновна Лукина, Екатерина Васильевна Котунова, Анна Макаровна Грибкова, она же бригадир животноводства, а ещё – Мария Софроновна Котунова, жена моего двоюродного дяди Якова Васильевича. И пока этот «десант» в Каргачах существовал, жила деревня. Между тем, согласно тривиальной концепции Заславской, неперспективные деревни во всей округе брели к своему вымиранию. Каргачам ещё повезло на председателя колхоза. При том порядке, когда на «неперспективные деревни» даже запрещалось выделять средства, странно было видеть, как Карл Вячеславович Бедливый для пятидесяти оставшихся дворов тянул сюда электролинию, бурил артезианскую скважину и прокладывал по улице водопровод. Но однажды мне, уже корреспонденту «Сельской жизни», он сказал сокрушённо: «Извини, дальше ферму держать в Каргачах не мог». В Мартюшове ему навязали постройку крупного животноводческого комплекса, пришлось концентрировать стадо на центральной усадьбе. Колхоз имени Разгуляевой «концентрировался» за счёт Каргачей, Ивлева, Казаевки, Бобровки. Животноводство в бригадах сводилось на нет и деревни разъезжались.

Я не ошибся, передо мной было именно котлеметьевское урочище. Вдали показался плёс озера. Пришлось обходить его по кругу, и пока шёл, всё искал следы бывших строений, но среди ободранных ивовых стволов валялись только полуистлевшие жерди от загона для коров. Определяю по солнцу направление к реке и через полчаса «у моих ног» лежала жёлтая лента Уя. Странно, Уй не бывает голубым даже при ясном небе. Отражающиеся в нём облака выглядят как белые лебеди в отражении слегка прикопчённого зеркала.

6 августа 1987 года.

Парное, серое утро. Капитан, не объявившись, спозаранку ушёл в лес. Вернулся с сухим сосновым комлем на плече – для распила на дровишки. Отплыли в 8-45, завтракали на ходу жареной рыбой с вермишелевым гарниром. Когда я поделился вчерашней ориентировкой на местности, было решено сегодня достичь Верещагинских лужков.

В моих воспоминаниях многое было связано с этим местом. Сюда мы ходили из Каргачей на октябрятские маёвки. Здесь удили рыбу и учились плавать. Здесь я впервые увидел картину массового колхозного сенокоса, когда мужики шли с литовками друг за другом, по пояс скрываясь в тучных травах. Наконец, это было место нашей с Профессором неудавшейся попытки проплыть на плоту до устья Уя. И всё-таки плот мы тогда, тридцать лет назад, построили. И плавали, пусть не вдоль реки, а поперёк. Но ведь плавали же! Хотелось узнать, сохранились ли наши старые заметы на берегу. А уж как хотелось пройти по лесной дорожке до Каргачей!

Плот шёл ровно, не прибиваясь к берегам. Капитан с Лоцманом нещадно дымили коптильней. Копчёную рыбу мы ели с пылу с жару. Профессор то и дело прерывал своё уединения с книгой и переключался на ужение рыбы. Кстати, клёв был отменный, это его увлекало.

Между тем, погода начинала портиться. Дождя ещё не было, но он уже ощущался. Плохим признаком был встречный низовой ветер.

У Верещагинских лужков причалили в 19-00. Мы с Профессором в первую очередь кинулись обшаривать берег – у воды и повыше. Вместо прежних могучих сосен на склоне росли молодые, от силы двадцатилетние деревья. Дятлы, как и прежде, трещали и стучали на сухостойных стволах. Ничего не находилось такого, что бы напоминало о наших следах. Профессор, смеясь, вспомнил потерянную алюминиевую ложку. Вот была бы сенсация, если бы потеря блеснула где-нибудь в траве! Но ложка нам такого чуда являть не пожелала.

Не надеясь на дальнейшую погоду, я предложил Лёше прямо сейчас, пока будет готовиться ужин, пробежать до Каргачей. Он с удовольствием согласился. Немалого труда стоило найти то место, где дорожка раньше вытекала за край лужка и дальше шла по лесной просеке. Просека ещё в основном просвечивалась, но дорожку можно было только нащупывать наугад. «Вот сейчас окончится лес, – говорю я , – и будет тот самый кедр». Лёша согласно кивает, подтверждая тем самым, что кедр он не забыл. Но мы выходим на опушку, уже видим вдали пустой склон, где была деревня. Ни кедра, ни Каргачей. Отсутствие деревни меня не удивляет, иной картины, чем пустое лоно села, я и не ожидал увидеть. Но кедр! Вместо него на краю поляны стоял обожжённый ствол могучего древа. Кедр стоял, как раздетый догола солдат. Ему, знать, стыдно было так стоять на виду у пустого поля, и он беспомощно и жалко закрывал смолянистые струпья на обожженном теле такими же оголёнными руками-сучьями. Невозможно было оторвать глаз от этого жуткого зрелища.

Дальше идти расхотелось. Мне кажется, я знал, о чём всю обратную дорогу молчал Профессор. Не сомневаюсь, что и он знал, как было больно мне.Тогда у меня родились строки стихов:

И есть моей вины немало, в том, что за годы без меня

Здесь ничегошеньки не стало: ни труб, ни дыма, ни огня.

Томительная панорама – прогал на склоне в полверсты.

…Здесь под метель когда-то мама стелила белые холсты.

В этот день Капитан насчитал ходового времени 10 часов 15 минут.

7 августа 1987 года.

Отплывали в половине восьмого. На ночь Лоцман ставил у берега вентерь, который они с Капитаном по наущению ермаковского рыбака сплели из тонких ивовых прутьев. И волокли его за плотом, и ставили на ночь – рыба не хотела заходить в снасть. А сегодня выпала удача – перед самым отплытием вытащили вентерь вместе с огромной щукой. Капитан сразу же после завтрака начал варить уху к обеду. Уха замышлялась двойная. Сперва в котелок отправлялись и вываривались окуньки, затем они вытаскивались и в котелок загружались белые, ароматные куски щуки.

Плот шёл медленно, ветерок крутил дымную карусель над палубой. Несколько раз принимался моросить мелкий дождь. Капитан с Лоцманом начали натягивать на каркас тент из полиэтиленовой плёнки. Появилось укрытие, но плот при встречном ветре поплыл ещё медленнее. Стали с нетерпением ждать Крапивку. За обеденной ухой Капитан произнёс трапезную речь. Главное в ней было то, что погода, судя по мелкому осеннему дождю, ничего хорошего нам не сулит. При столь медленном продвижении до устья дойти невероятно. Решено: проходим Крапивку и бросаем якорь.

К Крапивке подошли 15-20. Отсюда надо было каким-то образом подать сигнал в Тару, чтобы за нами прислали машину. Выбежавшая на берег стайка пацанов оказалась кстати. Лоцман, проведя короткую пресс-конференцию, выведал у них, где находится ближайшая точка телефонной связи.

Я и сам хорошо знал эту деревню. Через неё проходила дорога из Каргачей в Тару, и я впервые проехал по ней в шесть лет, здесь была мельница, маслозавод, паромная «перетяга» на Уе. И крепкий колхоз имени Калинина. Я всё это рассказывал Капитану по пути в колхозную контору, и он удивлялся крутому перелому в развитии цивилизации. Во всём перемены разительные. Только вот идём мы по старой деревенской улице, по центральной усадьбе издревле крепкого колхоза, и здешнего председателя Степана Пирогова я знаю ещё со времён работы в районной газете – хороший председатель, дело ведёт грамотно и о людях заботится, а улицы села безнадёжно стареют.

Мы дозвонились, машина должна прийти часам к шести-семи. Чтобы успеть обратно на самсоновский паром, нам надо быстро разобрать плот, упаковать снаряжение.

Капитан проводит свой заключительный инструктаж. Следуя ему, все доски и брусья выносим и аккуратно складываем на берегу: «деревня рядом и хозяин добру найдётся!». Намокшие и отяжелевшие понтоны вытаскиваем концами на сушу, на большее наших сил не хватает. Кому-то и они сгодятся. Может, будут распилены на дрова. А может, лягут венцом в какое-нибудь полезное строение.

20 марта 2012 года, вторник.

В Москве сейчас ровно семь часов утра. Я ставлю точку. А в Омске уже разгорается день. Это день «бриллиантового» юбилея моего школьного друга. Чествовать Профессора будут в Медицинской академии. Потом соберётся семья – у Леонида Александровича с Фридой Богдановной две дочери, внуки и внучки. Наверное, будет за юбилейным столом семья Аркадия Васильевича Емашова. Только самого его не будет. И я мысленно спрашиваю у хозяина торжества согласия на то, чтобы посвятить эти дневники Светлой памяти нашего Капитана.

 

 

 

 

 

 

ПОИСК ПО САЙТУ
  

ВАШЕ МНЕНИЕ
 
Вы копите деньги впрок?
Да
Нет
ГолосоватьРезультат

 Свое мнение по данной теме вы также можете оставить в «Гостевой книге» или воспользоваться рубрикой «Письмо».

ТАРСКИЕ НОВОСТИ
 

Весь район на праздник песни

В Ермаковке 10 июня пройдет III районный праздник русской культуры «Истоки».

Обсуждение>>

У котла на щепе есть будущее

Районной властью принято решение довести до ума предназначенный для древесных отходов котел в центральной котельной. Цена вопроса - 18 млн. рублей.

Обсуждение>>

Сэкономили на машину

Покупка районной администрацией автомобиля «Опель-Астра» вызвала по городу волну слухов и многочисленные пересуды.

Обсуждение>>

Сев завершен, посевная продолжается

Хозяйства района полностью завершили сев зерновых культур на всех запланированных площадях.

Обсуждение>>

Политова уезжает

Новым директором Тарского филиала ГТРК «Омск» назначена Ольга Гайкова, занимавшая до этого должность главного бухгалтера телестудии. Главным редактором «Тара-ТВ» стала Ирина Краснова. Она сменит Жанну Политову, уезжающую жить в Омск.

Обсуждение>>

Шашечки дорожают

На Троицу городские таксисты брали 200 рублей в одну сторону с пассажиров, решивших доехать на новое городское кладбище.

Обсуждение>>

Первые жертвы

За последнюю неделю в районе утонуло два человека, а вблизи села Самсоново нашли тело рыбака, пропавшего в апреле.

Обсуждение>>

Беспокойная Троица

В минувшее воскресенье 15 раз выезжали полицейские на различные происшествия. Все правонарушения в этот день совершались под воздействием зеленого змия.

Обсуждение>>

Детям – мороженое!

В Международный день защиты детей в селе Екатерининское главных виновников торжества бесплатно угощали мороженым.

Обсуждение>>

Терпеть боль и не кашлять

Нурофен, терпинкод и другие болеутоляющие лекарственные препараты, таблетки от кашля с 1 июня можно будет приобрести в аптеках только по рецепту, выписанному в районной поликлинике.

Обсуждение>>

Пробились в финал

По итогам отборочных соревнований в финальную часть областного спортивно-культурного праздника «Королева спорта - Большеречье-2012» пробилась сборная по русской лапте, ведомая Юрием Крысовым.

Обсуждение>>

 

ФОТОРЕПОРТАЖ НЕДЕЛИ
 

День Победы-2012.>>

 

 

 

 

ФЛЭШ-ГАЛЕРЕЯ "ТП"
 

Страница художника Николая Кальницкого

АФИША: ЧТО, ГДЕ, КОГДА?
 

 

Северный драматический театр имени М.А. Ульянова.>>

 

 

 

Тарская центральная районная библиотека.>>

 
ОМСКИЕ НОВОСТИ 
 
 
.
 
БЛОГИ